Разборы фильмов

Потому что факт существования другой цивилизации сам по себе еще ничего не говорит о нашей способности вступить с ней в отношения. Мы можем признать ее существование и продолжить обращаться с ней так, как привыкли обращаться со всем непонятным. Исследовать, классифицировать, оценить полезность. А дальше попытаться подчинить. В фильме за секретностью обнаруживается вполне конкретная практика: захваченные существа становятся материалом для экспериментов, а их технологии — источником власти. Встреча, которая могла бы расширить представление о мире, оказывается встроена в очень знакомую систему присвоения.

И здесь, на мой взгляд, начинается самый интересный психологический пласт фильма — взаимоотношения человека с собственной Тенью. Мы привычно боимся, что пришельцы захватят нас, лишат свободы, начнут ставить над нами опыты. Именно такие фантазии легко возникают при мысли о существе, которое сильнее нас. Но экран вдруг возвращает эти действия человеку. Получается довольно неприятное узнавание: то, чего мы так боимся снаружи, уже существует в нашем способе обращаться с живым. Только собственная жестокость обычно снабжена убедительными объяснениями.

На языке аналитической психологии Тень — это те стороны себя, которые мы не признаем и не включаем в сознательное представление о собственной личности. В ней может оказаться и агрессия, и жадность, но также уязвимость, нежность, способность нуждаться в других — все, что не вписывается в выбранный образ себя. В контексте фильма особенно заметна разрушительная часть коллективной Тени. Цивилизация предъявляет себя разумной и прогрессивной, а за этим фасадом обнаруживается готовность обращаться с чужой жизнью как с собственностью. Технологически мы ушли далеко. С отношениями, похоже, все сложнее.

В такой конструкции очень удобно разместить опасность во внешнем Другом. Тогда собственное насилие переживается как вынужденная защита, а желание владеть получает благородное название заботы о безопасности. Это можно прочитать как проекцию: человек приписывает чужому те намерения, которые не готов признать в себе. Дальше страх поддерживает агрессию, агрессия требует оправдания, а совершенное насилие становится еще одной причиной скрывать правду. Получается замкнутый круг, в котором система уже защищает и свои интересы, и собственный образ непогрешимости.

При этом я бы различала сознательную секретность и психологическое вытеснение. Руководители Wardex знают, что именно они скрывают. Это вполне осознанное действие. Но на символическом уровне закрытый архив становится очень точным образом того, что общество исключает из своей картины мира: этого нельзя видеть, об этом нельзя говорить, этому не должно быть места в нашей истории. Сам факт от этого никуда не исчезает. Он продолжает влиять на происходящее, требуя все новых усилий для своего сокрытия.

Особенно наглядно логика присвоения проявляется в эпизоде, где Ной Скэнлон, герой Колина Ферта, с помощью чужой технологии заставляет Джейн напасть на Дэниела. Другой человек здесь буквально превращается в управляемый инструмент. Его воля и отношения оказываются помехой, которую технически можно устранить. Для меня это предельный образ объектного отношения: мне нужен доступ к тебе, возможность влиять на тебя, но твое отдельное «я» меня совершенно не интересует. И никакая сложность аппаратуры не делает такое отношение более зрелым. 

На этом фоне способности Маргарет можно рассматривать как другую возможность обращения с чужим внутренним миром. В сцене освобождения Дэниела она воздействует на охранников через эмоциональный контакт. Фильм придает эмпатии почти сверхъестественную силу. Но именно здесь у меня возникает вопрос: где заканчивается понимание и начинается влияние, которое лишает другого выбора? Даже действие ради спасения оставляет эту неоднозначность. В обычной жизни эмпатия тоже требует границ: чувствовать человека еще не значит знать его целиком или получать право решать за него. 

И все же направленность этих двух способов контакта различается. В одном случае чужая психика нужна, чтобы использовать ее в своих целях. В другом появляется попытка достучаться до того живого, что сохраняется за ролью исполнителя приказа. Мне кажется важным, что возможность остановить насилие фильм связывает именно с этой сохранившейся чувствительностью. Человек может действовать жестоко и при этом не исчерпываться своей жестокостью. Иначе никакого выхода из этой истории у нас бы не было.

Здесь для меня возникает еще одна тема — обратная сторона индивидуализации. Мы столько говорим о праве быть собой, выбирать себя, отстаивать собственные границы. И это действительно важные приобретения. Но что происходит, когда мое «я» становится единственной системой координат? Когда любой дискомфорт воспринимается как нарушение границ, а чужая потребность — как покушение на мою свободу? Тогда Другой постепенно теряет самостоятельную ценность и остается в моей жизни в качестве ресурса, помехи или угрозы.

С индивидуацией в юнгианском смысле здесь важно не запутаться. Она предполагает движение к большей целостности, в том числе встречу с собственной Тенью и признание 

ограниченности Эго. Замыкание на себе скорее показывает, где этот процесс застрял. Можно очень успешно отделиться от чужих ожиданий и при этом так и не научиться встречаться с отдельностью другого человека. В этом смысле стать собой — задача, которая продолжается и после обретения самостоятельности. Еще предстоит понять, как быть собой рядом с кем-то, кто устроен иначе. 

Фильм позволяет перенести этот вопрос на масштаб цивилизации. Мы привыкли мыслить себя вершиной развития, мерой разумности и хозяевами окружающего мира. Появление иного разума нарушает эту удобную конструкцию самим фактом своего существования. Оказывается, реальность гораздо больше наших представлений о ней, а наше место в ней еще нужно осмыслить. Для Эго, привыкшего считать себя главным, это болезненный опыт. Особенно если за уверенностью в собственной исключительности прячется страх оказаться маленьким, зависимым и не все понимающим.

И тогда взгляд извне действительно может стать необходимым зеркалом. Другой замечает то, что я привык пропускать, называть иначе или оправдывать обстоятельствами. Это может быть партнер, ребенок, человек другой культуры. Но я бы не наделяла его всеведением: у него тоже есть своя история и свои искажения. Ценность встречи в том, что появляется еще одна перспектива, с которой можно соотнести собственную. Для этого придется выдержать мысль, что моя картина мира неполна. Иногда именно с этого начинается очень неприятный и очень нужный разговор с собой.

Поэтому название «День разоблачения» для меня постепенно меняет смысл. Вместе с тайной внеземной жизни раскрывается устройство человеческого отношения к ней. Публикация архива выносит скрытое насилие в общее поле зрения. И зрителю становится сложнее оставаться в привычном ожидании нападения из космоса: перед ним уже есть чужое страдание и люди, которые его причиняют. В этом месте фантастическая дистанция сокращается. Узнается механизм, с помощью которого живое существо сначала делают чужим, затем лишают голоса, а после объясняют, почему с ним можно так обращаться.

Мне кажется важным и то, как эта мысль существует в киноязыке. В начале привычный телевизионный формат ломается, когда Маргарет произносит звуки, для которых у окружающих нет объяснения. Позже экран становится местом публичного свидетельства. Один и тот же способ передачи информации может поддерживать привычную картину реальности и предъявлять то, что в нее не помещается. Для меня это еще и разговор о зрительской позиции: можно смотреть на чужую боль как на очередной материал в потоке новостей, а можно позволить увиденному что-то изменить в себе.

Спилберг сохраняет узнаваемую интонацию своих историй о контакте — тревогу перед неизвестным и надежду, что встреча все-таки возможна. Здесь слышится перекличка с «Инопланетянином» и «Близкими контактами третьей степени»: человеческая способность откликнуться оказывается значимой рядом с масштабом космоса. Но теперь в этой надежде для меня гораздо отчетливее звучит усталость от нашей разобщенности. Как будто разговор, который режиссер ведет много лет, становится все настойчивее, потому что слышат его по-прежнему далеко не все.

Можно спорить с тем, насколько быстро общее потрясение способно остановить вражду. Увидеть правду и изменить способ жить — разные по сложности задачи. Я бы оставила здесь 

пространство для сомнения: увиденное можно отрицать, обесценивать, приспосабливать к собственным убеждениям. Впрочем, надежда фильма для меня и держится на возможности остановки. На мгновении, когда привычное действие прерывается и появляется шанс отреагировать иначе. Дальнейшая работа за пределами этого мгновения никуда не исчезает.

Финальное «Слушайте» в таком прочтении становится почти терапевтическим обращением к человечеству. Нам не сообщают завершенную формулу спасения. Мы остаемся перед началом сообщения и перед собственной готовностью его принять. Информации у нас и так столько, что ею впору подавиться. Гораздо сложнее услышать то, что не подтверждает уже сложившуюся картину мира. Особенно если услышанное заставляет отказаться от удобной уверенности в собственной правоте. 

Но встреча с Тенью продолжается и после разоблачения. Признать собственную способность причинять боль еще не значит изменить поведение. Нужны ответственность за поступки, восстановление нарушенных отношений, готовность ограничивать свою власть там, где она разрушает другого. Интеграция Тени предполагает, что я перестаю отдавать ей управление исподтишка. Во мне есть и нежность, и агрессия; я способен поддержать и способен использовать. Когда обе возможности становятся видимыми, у меня появляется больше оснований для осознанного выбора.

И здесь важно не повторить ту же проекцию, только теперь назначив носителями всего зла людей из корпорации. Дэниел, Маргарет и те, кто помогает обнародовать правду, тоже принадлежат человечеству. Его способность к сопротивлению насилию так же реальна, как способность насилие организовать. Мне кажется, именно это удерживает фильм от полной безнадежности. Встреча с собой настоящим позволяет увидеть и то, за что стыдно, и то живое, на что еще можно опереться.

Для меня «День разоблачения» — фильм о том, как трудно услышать Другого, когда его голос мешает сохранять удобный образ себя. О цене алчности и привычки присваивать все, до чего получается дотянуться. И о возможности остановиться прежде, чем собственная неспособность к контакту разрушит нас окончательно. Я бы предложила посмотреть его тем, кому интересно размышлять об отношениях через фантастику, и особенно тем, кто готов задержаться в вопросах, оставленных фильмом. Потому что Спилберг обращает свое «Слушайте» и к нам тоже. А дальше уже наша очередь отвечать.